«Пока нас не закопали — ситуация рабочая»-Владимир Боглаев о «народном станке», цене подлинного суверенитета и вере в свои силы.

Владимир Боглаев — фигура нетипичная для современного медиаполя. Успешный директор крупного промышленного предприятия, экономист с огромным антикризисным опытом и отличной теоретической подготовкой, а также общественный деятель. Возглавив Череповецкий литейно-механический завод (ЧЛМЗ) более двадцати лет назад, когда предприятие готовили к ликвидации, он не просто спас его, но и превратил в один из форпостов отечественного машиностроения. В этом году ЧЛМЗ отметил свое 75-летие. В беседе с корреспондентом АН Владимир Николаевич рассказал о том, почему проект «народный станок» мог появиться только в России, какой образ будущего необходим Союзному государству и почему без собственной финансовой, технологической и промышленной базы разговор о суверенитете остается лишь набором лозунгов.

— Владимир Николаевич, прежде всего позвольте от имени редакции поздравить вас с 75-летним юбилеем ЧЛМЗ и пожелать новых производственных успехов! Вы руководите предприятием более 20 лет. Что изменилось на заводе сильнее, чем вы вообще могли предположить в начале пути?

— Знаете, когда я попал на завод, вопрос о том, что он будет «развиваться», вообще не стоял. Завод был предназначен под уничтожение, под снос. Меня нанимали как человека, который должен был обанкротить все так, чтобы за это никого не наказали. Такие были времена. Но после вхождения в тему у меня сложилось впечатление, что хоронить предприятие рано. Был мизерный шанс вывести его из перманентного кризиса. Чтобы вы понимали: коэффициент общей ликвидности предприятия на тот момент составлял менее 0,5. Это абсолютная смерть. Трехмесячная задержка по зарплате, огромная задолженность перед кредиторами…

Тогда мы выработали стратегию: закрепиться на внутреннем рынке за счет максимальной отраслевой и географической диверсификации. Мы понимали, что в сегменте высокотехнологичной продукции нас раздавят конкуренты из Германии или Японии, а в серийно-дешевой — задавит Китай. Наша задача была зацепиться за нишевый продукт более-менее сложного передела. И таких ниш должно было быть много.

Мы пошли в машиностроительные сегменты, обслуживающие металлургию, нефтехимию, авиастроение, сельское хозяйство, горную промышленность, а также в кооперацию с машиностроительными заводами. В стране тогда десятками умирали предприятия, и люди, носители уникальных, еще советских компетенций, стекались к нам в Череповец. Мы выживали вместе. А примерно с 2010 года падение остановилось, и мы начали прирастать мощностями. Сегодня территория ЧЛМЗ в три с половиной раза превышает площади советского периода, а численность персонала выросла вдвое.

А знаете, в чем еще улыбка истории? Когда ЧЛМЗ только строился, еще до появления в Череповце гигантов вроде «Северстали», завод был предприятием «подскока» — часть строительной техники производили, часть ремонтировали. И вот сейчас мы снова ведем совместные проекты с Минским тракторным заводом. История сделала круг: через 70 лет завод вернулся к той номенклатуре, с которой всё начиналось.

Поэтому я не готов сегодня говорить, каким предприятие будет лет через двадцать. Ситуация на рынках требует постоянной подстройки, модернизации, гибкости. Куда экономика страны вынесет нас в ближайшие годы, я, честно говоря, не знаю.

— Задача развития предприятия, в конечном счете, упирается в людей. Удается ли привлекать молодежь на реальное производство? Продолжаются ли трудовые династии?

— Династии есть. Да, их, может, немного, но семьи формата «дед, отец, сын» на заводе трудятся. Но надо понимать реалии: нас чуть меньше 600 человек. А в городе есть гиганты — могучая «Северсталь» и богатейшая «ФосАгро», они выступают главными держателями корпоративных и семейных традиций.

Но Череповец в целом — город рабочий. Здесь шесть профтехучилищ и университет, который готовит кадры для промышленности. Поэтому у нас проблема с привлечением молодежи стоит не так остро и горячо, как в мегаполисах, где доминирует сфера услуг, офисный и торговый бизнес. Учиться созидать в нашем городе молодежи по-прежнему интересно.

— Один из самых обсуждаемых ваших проектов — «Народный станок». Это модель, которую можно масштабировать?

— Это точно не акция для масштабирования, это скорее жест отчаяния и одновременно чудо, возможное только в России. Мы решили сделать российский погрузчик-экскаватор. Не «переклейку шильдиков» на китайскую модель, а локализованное на 90-95% производство на нашем заводе. Для этого требовалось оборудование, на которое банки кредиты не давали — они в производственных проектах видят только риски. С 2022 года я стал довольно часто появляться в медиа, и подписчики начали писать в комментариях: «Владимир Николаевич, давайте рискнем, мы скинемся и поможем».

Три-четыре месяца мы со специалистами решали. Проект пятилетний: сорвёмся, и станок потеряем, и деньги людей пропадут. Решились. Серийное производство рам и стрел идёт уже два года, и за это время ни одного сорванного лизингового платежа. Механизм народного финансирования позволяет нам сохранить оборудование и не потерять производство.

Это при том, что ситуация на рынке тяжелейшая. Если год назад у нас в литейном цехе было восемь бригад, сейчас осталось две. Обвал потребления спецтехники колоссальный. Мы с трудом конкурируем с дешевой китайской техникой.

Честно признаться, я иногда чувствую себя бесконечно уставшим. Батарейка садится так, что, кажется, уже ничего не хочется. Но когда читаешь комментарии под роликами: «Держитесь, мы с вами», — это тот самый заряд сил и энергии для движения вперед.

Многие критикуют меня за фразу: «Ситуация рабочая». Мол, куда уже хуже? Отвечаю: пока мы живы, пока можем сопротивляться и что-то делать для того, чтобы нас не закопали — ситуация рабочая!

— То есть «Народный станок» стал не только способом приобрести оборудование, но и своеобразным голосованием?

— Да. Люди рублем показали, что искренне поддерживают движение к технологическому суверенитету страны. Это, конечно, не все население. Но это очень показательный срез. Он показывает, что страна живая, что в ней есть люди, которым небезразлично ее будущее.

Погрузчики-экскаваторы мы уже выпускаем и продаем. Проблема в том, что на рынке присутствует множество китайских аналогов. По себестоимости конкурировать с такой продукцией сложно. Тем не менее, наши машины оказались действительно востребованы на российском рынке, и это уже результат.

— Вы часто говорите о необходимости технологического и финансового суверенитета для России. Это предполагает разрыв с частью глобальных технологических производственных цепочек. Насколько он реалистичен без катастрофического падения уровня жизни населения?

— Важно сразу определиться с терминами. Катастрофичное падение — это сколько? Готовы ли мы, например, заплатить за суверенитет 5-процентным падением уровня жизни на протяжении пяти лет? А если на 10 процентов и на десять лет?

И второй вопрос: а кого мы спрашиваем? Целеполагание отдельного человека может не совпадать с целеполаганием государства. Все хотят жить в сильной, богатой и суверенной стране. Но есть два пути: первый — эту страну построить, второй — в такую страну уехать. Второй путь, с точки зрения обывателя, дешевле: зачем терпеть, если можно свалить?

Давайте без лозунгов. Что такое суверенная страна? Это страна, способная принимать решения в собственных интересах без оглядки на внешнее давление. Но за это придется платить. Посмотрите на Северную Корею — она суверенна? В некоторых аспектах даже больше нас. Но вынесите завтра на референдум вопрос: «Готовы ли вы поднять суверенитет России до северокорейского уровня и перейти на их нормы потребления?». Я не уверен, что народ отдаст за это голоса.

Дальше выстраивается пирамида. Право на суверенное решение защищают оружием. Современное вооружение невозможно без технологий. Развитие технологий, в свою очередь, требует масштабов производства. Чтобы автомобильный завод был рентабелен, нужен рынок сбыта в 200–250 миллионов человек. А чтобы конкурировать в микроэлектронике, нужен рынок от миллиарда и выше! СССР покрывал рынок 40% населения Земли (2-2,5 миллиарда человек), поэтому у нас была передовая наука и образование. А в основании пирамиды лежит финансовый суверенитет. Без собственного эмиссионного центра и возможности направлять финансовые ресурсы на развитие невозможно реализовать большие технологические проекты.

Колониальное бремя — это не только когда у страны забирают сырье. Это еще и положение, при котором ей отводят роль поставщика ресурсов и покупателя готовой продукции. В такой системе ей не дают накопить собственные компетенции и масштаб производства, достаточный для самостоятельного развития.

Поэтому борьба за суверенитет сложна. Недостаточно сказать: давайте станем самостоятельными. Нужно создать промышленность, финансовую систему, рынок, образование, кадры. И все это должно работать одновременно.

— И каков выбор, если путь настолько сложен?

— Представьте дикого кабана и домашнюю свинью. Кабан живет в лесу: там опасно, сложно, волки ходят. Но он сам решает, под каким дубом ему рыть желуди. А домашняя свинка не переживает: ее с утра покормили, днем покормили. Кто-то решил за нее проблему будущего на сегодня, и решит на тот день, когда она сама станет ужином.

У нас как у государства есть выбор: мы страна свободных людей или ферма? Пока, наверное, ещё не ферма. Но, судя по тому, что я вижу, мы явно на пути к этому.

— Но ведь можно иметь хотя бы «очаговый суверенитет»? В одних отраслях независимы, в других — нет.

— Не люблю пошлость, но тут напрашивается: честная девочка по будням, а в выходные — гуляй, оторвись. «Очаговая целомудренность», так сказать.

— В этом контексте хочется спросить о Союзном государстве, а вы неоднократно себя называли его гражданином. Как вырваться из-под «внешнего управления» на уровне интеграции? И, кстати, как вы относитесь к спорам в духе «Беларусь или Белоруссия»?

— Спор странный и разрушительный. Я родился в советской Белоруссии. Наша семья выписывала газету, которая так и называлась. Мне что теперь, порвать исторические архивы? Если союзники ссорятся из-за трёх букв, значит, хорошо поработали специалисты по «разделяй и властвуй». И грош нам тогда цена.

Союзное государство в моем понимании — единственно возможный механизм, который защитит нас от повторений украинского сценария на постсоветском пространстве. Нам необходимы теснейшие экономические, технологические, культурные проекты между Россией и Республикой Беларусь. Чем их больше, тем меньше вероятность успеха тех сил, которые стремятся нас разделить. И более того, если мы окажемся способны построить светлый образ будущего хотя бы в рамках Союзного государства, мы сможем предложить его к масштабированию другим соседям России, включая и многострадальную Украину.

Именно поэтому у меня вопрос к нашим дипломатам: как они допустили запуск с 1 ноября системы СПОТ, переводящей поставки из Белоруссии в Россию на предоплату по НДС? Это чистой воды таможенный барьер. Александр Григорьевич Лукашенко на последнем совещании ЕАЭС прямо указал на эту проблему. Но пока попытки белорусской дипломатии хотя бы отложить это решение остаются тщетны.

— Тем не менее, несмотря на все сложности, вы называете себя оптимистом. Что дает вам основания для этого?

— Есть причины материальные и эзотерические. Первое. В нашей земле лежит до 40% всех богатств планеты. У нас есть ресурсы, чтобы профинансировать проект абсолютно любой сложности, развернуть страну от проедания наследия Союза к созиданию. Второе — это люди. Возьмите того же Сергея Серебрякова. Человек пришел на руины Петербургского тракторного, где в заброшенных цехах трусами торговали, и возродил производство мирового уровня. Потом завод сгорел. У любого бы опустились руки. Но не у него — через несколько лет завод стал еще лучше, чем до пожара! Такие стальные люди в России есть, и их много. Ну и третье. Когда смотришь на то, сколько безобразий происходит вокруг, волей-неволей думаешь: как мы вообще до сих пор живы? Наверное, мы действительно управляемся Богом. Иначе это никак нельзя объяснить.

Источник: argumenti.ru